— Раздевайтесь. Переводим вас в реанимацию.
Когда я впервые услышала эту фразу, у меня буквально земля ушла из-под ног. Сказать, что мне было страшно – не сказать ничего!!! Я была в УЖАСЕ! Реанимация тогда представлялось мне таким местом, где люди умирают… Оказалось все совсем наоборот. Там спасают жизни.
Доброе утро, меня зовут Евгения enia. В этом году я провела в больнице более 3-х месяцев, из них более 2-х недель — в реанимации.

Итак… Реанимация. Или по-другому «отделение интенсивной терапии». Туда переводят тех, кому нужна собственно «интенсивная терапия», недоступная в обычном отделении.
Там имеются в наличии совершенно другие лекарственные препараты, аппаратура и неограниченный доступ к лаборатории (для анализов) и персонал.
Там совершенно другой мир. Все на порядок чище, строже, жестче… и серьезнее. Там не лежат с простыми диагнозами или на обследование потому что «что-то в боку кольнуло». Если вы в реанимации, значит есть угроза жизни и все очень серьезно.
Но обо всем по порядку.
В реанимацию вас привозят голыми. Совсем. Обручальное кольцо и нательный крестик тоже надо будет снять. С собой брать ничего нельзя… Телефоны, книги или любые другие развлечения – все это остается в отделении. Сестра заботливо соберет ваши вещи в большой пакет, а особые ценности уберет в сейф. Но это уже без вас. Если вам сказали, что переводят в реанимацию, то повезут без промедления… с ветерком. Максимум, что вы успеете – это раздеться.
Поступив в реанимацию вас моментально опутают проводами. В комплекте идет установка подключичного катетера (для обычных капельниц), чаще с тройником, чтобы одновременно могло капать сразу из нескольких баночек, спинальная анестезия (инфузии в позвоночник) для обезболивая и не только, датчики на грудь для определения сердечного ритма (не помню, как они называются), манжета на руку (для измерения давления) и мочевой катетер (до кучи… ибо о том, чтобы вставать и ходить в туалет в таком комплекте проводов речи, естественно, нет). И это только «базовый пакет». В случае с более серьезными или просто специфическими проблемами, там есть еще два десятка разных приборов, которые могут к тебе подключить.
Приборы – это тихий ужас реанимации!!! Они все время пищат! Негромко, но уверенно, постоянно. На разные тона и лады. С разным темпо-ритмом и громкостью. Кто-то отчитывает чей-то сердечный ритм, кто-то сигналит о давлении, кто-то просто поет какую-то неведомую мне песню не затыкаясь… И так 24 часа в сутки! И если одну пищалку отключили, значит скоро подключат другую! Это постоянное звуковое сопровождение буквально сводит с ума.

Палаты в нашем отделении были на четверых человек. Мужчины и женщины, старые, молодые, тяжелые и не очень – все вместе.
— Здесь нет места стеснению. — сказали мне в первый раз. И я это запомнила.
В каждой палате есть медсестра. Она находится в помещении почти постоянно. И постоянно она чем-то занята. Ни минуты она не сидит на месте. То меняет кому-то капельницы, то берет какие-то анализы, то заполняет какие-то документы, то поправляет постели, то ворочает бабок, чтобы у тех не образовывались пролежни. Каждое утро всех больных обязательно моют специальными гигиеническими средствами и меняют постель.
Персонал в реанимации специфический… Эти люди, и врачи, и мед сестры, кажутся жесткими и даже почти что бессердечными. Они разговаривают официальными цифрами и диагнозами, и диалог ведут в стиле «дважды два четыре». Сначала такое отсутствие человечности удручало, но потом я поняла, что это всего лишь маска… Стоило мне однажды разрыдаться, как успокаивать меня пришла даже зав. Отделением. Просто по-человечески… Вся их черствость – не более чем защитная реакция, чтобы не сойти с ума в этом ужасе.
Самое страшное в реанимации – это пациенты! Кто-то стонет, кто-то кричит, кто-то бредит, кто-то блюет, кто-то хрипит, кому-то делают клизму, а кто-то просто тихо умирает на соседней койке. Ты засыпаешь под тихие стоны бабушки-соседки, а когда открываешь глаза, ее уже увозят, накрыв простыней… и это происходит постоянно, вокруг тебя, в непосредственной близости. И это очень страшно…

Каждый новый пациент вызывает большой переполох. Врачи слетаются к нему со всего отделения, опутывают проводами капельниц, делают разные процедуры. Кому-то капилляр в нос, кому-то промывание желудка, а кому-то и интубирование. Все это рядом, здесь, с тобой… Все это в спешке, потому что счет на минуты, потому что следом привезли еще одного пациента и его тоже нужно спасать, сейчас, в эту минуту… и нет возможности нажать на паузу! И все это в любое время дня и ночи… С ярким освещением и музыкальном сопровождением десятка приборов, сигналящих на разные лады…
А еще в реанимацию не пускают посетителей. И ты лежишь в полном информационном вакууме, опутанный проводами, с дикой головной болью (несмотря на все обезболивания) от пищащих приборов, в окружении стонущих и бредящих и считаешь минуты, когда тебя выпустят из этого ада…
Но когда ты видишь, как у человека на койке напротив, который еще вчера был не в состоянии дышать самостоятельно, убирают трубку из глотки, а на следующий день переводят в обычное отделение, ты понимаешь, ради чего все это…
Там действительно делают все, чтобы спасти жизни… Хоть и без лишних реверансов.
В этом году я лежала в реанимации 6 раз! Но даже 1 раз – это слишком много!!!
Никогда туда не попадайте.
Если у вас есть вопросы, пожалуйста, задавайте их в комментариях!

Как-то в детстве я лежала с аппендицитом в районной больнице. Так как мне было всего 11 лет, со мной положили маму. Мама заняла кровать в углу возле двери, а я лежала возле окна. Про первые два дня я ничего не помню, потом же начала интенсивно обследовать место моей «дислокации» на ближайшую неделю. Ходить было трудно, но мне сказали делать это чаще. Пройдя по коридору, я нашла в самом его конце небольшую железную дверь. Она была закрыта. Спросив у мамы и медсестёр, я узнала, что эта палата для каких-то особых больных. Сейчас она была пуста.
Ночью я проснулась и пошла в туалет (он был возле той палаты с железной дверью). Проходя мимо, я заглянула в окошко с решеткой и увидела внутри человека. Решив, что его подселили, я пошла делать свои дела.
Утром я спросила у медсестры, когда успели подселить человека и чем он болен, на что она мне ответила, что туда никого не помещали. Я ей сказала, что вчера видела там человека. Медсестра удивилась и пошла в ту палату посмотреть. Вернувшись, она сказала, что там никого нет, и что мне просто спросонья показалось. Я даже обиделась — как так, там же был человек, я видела! Сама пошла смотреть — в палате действительно никого не было. Весь день я мучила себя вопросом, кого же я видела ночью. Когда пришло время ложиться спать, я ещё раз проверила палату — безрезультатно.
Спать не хотелось, и я невольно стала подслушивать разговоры мамы и соседки по палате. Они говорили о мистике. Я уже начала засыпать, когда поняла из их разговоров, что в той палате недавно умер мужчина. Я подскочила и начала упрашивать маму рассказать мне об этом подробнее. Отругав меня за то, что не сплю, мама всё-таки рассказала мне эту историю.
Из дальнего посёлка привезли больного мужчину, у которого была нервная болезнь — у него часто бывали судороги и неконтролируемые приступы ярости. Иногда, когда медсестра приносила ему еду, он так и кидался на неё. Из-за этого еду ему стал приносить охранник. Однажды, принося ему пищу, охранник нашёл пациента очень грустным. Охранник спросил, в чём дело, и тот ответил:
— Помирать я буду… Только после моей смерти палату не занимайте.
Охранник позвал врача. Врач, осмотрев пациента, сказал, что помирать пока не из-за чего: кроме основной болезни, других у мужчины не было, а от той не умирают.
На следующий день во время обхода врач зашёл к больному и нашел его мёртвым на кровати, лежащим в скрюченной позе. Причина смерти — сердечный приступ. Естественно, через пару дней туда подселили другую больную, палат-то не хватало. Через неделю она скончалась от сердечного приступа. Нашли её в скрюченной позе, как и мужчину. Медсёстры зашептались — все уже знали разговор охранника с мужчиной. Врач, впрочем, не поверил «предрассудкам» и поселил злосчастную палату ещё одного пациента. Не прошло и недели, как он тоже был мёртв — остановилось сердце, хотя вообще-то он лечился от пневмонии. Лежал он на кровати в той же позе, что и первые два пациента. Больше в палату никого не селили, и комната та стоит закрытая.
После маминого рассказа я ворочалась на кровати, всё думала о мужчине, которого я видел. В конце концов, заснула, но ночью проснулась и пошла опять в туалет, попутно не забыв заглянуть в палату. Там сидел мужчина и смотрел на меня.

Добрый день, Иван!
Не стоит отрицать, что в реанимации люди находятся в специфическом состоянии, это состояние сложно назвать полным сознание, В результате тех или иных происшествий, событий, в следствии течения или обострения тех или иных хронических заболеваний, а также, часто в пост операционный период. Сознание человека в таком состоянии может быть спутанным. Либо же, человек может вовсе находиться без сознания.
При этом часто, после операций ставят различного рода дренажи, капельницы, а также катетеры, возможна так же искусственная вентиляция легких. Находясь в спутанном сознании человек может непроизвольно навредить себе, например, вырвать капельницу, дренаж или катетер. Привязать руки или ноги еще могут потому, что человека в пост операционный период могут мучить судороги. Для того, чтобы не сбить «налаженный процесс» жизнеобеспечения человека, как правило, его руки и ноги привязывают. При этом, не обязательно, что именно после реанимации привязывают, привязать могут и после проведения операции.
Помимо этого, раздевают пациентов и при проведении обычной операции, а не только именно в реанимации. Раздевают человека для того, чтобы, при возникновении экстренной ситуации ничего не мешало проведению реанимационных процедур. Например, при операции человек резко впадает в кому, ему необходимы экстренные реанимационные процедуры. Наличие одежды на теле может значительно затруднить проведение данных реанимационных процедур, при условии, что на счету каждая секунда.
Находясь в без сознательном состоянии человек не может выполнять привычные гигиенические процедуры, для того, чтобы не затруднять сложившуюся ситуацию, человек находится в головам виде. Утром, белье меняют стелет чистое, чтобы не таскаться еще и с одеждой, в реанимации человек находиться в таком виде.
Итак, реанимация, предназначена для тех, кто пока не может отвечать за свои поступки и действия, в силу того, что он находится в специфическом состоянии. Поэтому и меры предосторожности должны быть специфическими. В противном случае, проведение реанимационных процедур будет не столь эффективным, больной может, просто, на просто, пустить все старания врачей прахом.
К тому же, не все больные весьма спокойные, есть и буйные – этого, также не стоит забывать. Пока больной находится в бессознательном состоянии, гигиенические процедуры осуществляет санитарка или медицинская сестра, не слишком удобно раздевать и одевать человека, который находиться в таком состоянии. Гораздо проще провести все необходимые процедуры если, человек полностью раздет.
Таким образом, все делается во благо пациента и для удобства обслуживающего персонала, чтобы не навредить и облегчить работу. Помимо этого, раздевать больного – это значит терять драгоценное время. А потеря времени, может кому-то стоить жизни. Не стоит об этом забывать. Именно поэтому людей в реанимации раздевают и привязывают, а не по иным причинам, которые могут беспокоить людей, весьма далеких от медицины в целом и от реанимации в частности.
С уважением, Вероника.

«Нам сложно докричаться до пациента сквозь противочумные костюмы»

Тимур Лесбеков, заведующий отделением кардиохирургии Национального научного кардиохирургического центра. Во время вспышки Covid-19 возглавлял отделение интенсивной терапии, куда привозили самых тяжёлых пациентов со всей страны

Тимур Лесбеков / Фото Герарда Ставрианиди

Сложно описать, что чувствует человек с Covid-19, когда возвращается в сознание. Пациент, очнувшись в обычной реанимации, видит лицо врача. В той реанимации, в которой мы работали, человек просыпается, а перед ним стоит некто в амуниции. Нам сложно докричаться до пациента сквозь противочумные костюмы и объяснить, что мы медики, что его не захватили инопланетяне. Некоторые пугаются. Выходя из долгой комы, люди испытывают колоссальный стресс, хотя бы потому, что не могут понять, что происходит.

Разговаривать в реанимации пациенты не могут, потому что у них трубка либо во рту, либо в горле. В обоих случаях голосовые связки не могут вибрировать так, чтобы генерировать звуки. Пациентам физически сложно даже глаза открыть.

Если им что-то нужно, показывали жестами. Мы распечатали крупный алфавит, чтобы они могли показывать на буквы. Несколько недель находясь в таком состоянии, многие теряют навык письма, у них не получается чётких символов.

«Всем страшно, но это наша работа». Интервью с медсестрой инфекционной больницы Алматы

Первое, о чём просят, очнувшись, – это пить. Даже боль не так доминирует, как жажда. Долго находящаяся во рту трубка высушивает всю слизистую оболочку. Чтобы это нивелировать, губы смазываются витамином Е или гигиеническими помадами, полость рта промывается, зубы чистятся.

Просьбы разные: кто-то просит есть, другой – поговорить с ним, потому что нет ни смартфона, ни телевизора, никакого общения, а люди в этом нуждаются.

Одному больному аппарат искусственной почки казался монстром, он всё время пытался от него отстраниться, пнуть. Возможно, это были галлюцинации.

Всё, что происходит вокруг пациента с коронавирусом в реанимации, неестественно. Нет простого человеческого прикосновения, потому что медики в средствах индивидуальной защиты, не в одной паре перчаток. Я делал массаж пациенту сквозь три пары перчаток!

Один из выздоровевших пациентов, когда пришёл в себя, не мог трезво оценить ситуацию. Когда его сознание более или менее прояснилось, у него появились слёзы от осознания того, в какую перипетию он попал. Ведь бороться приходится долго. Человек, проведший месяц в лекарственной коме, потом ещё месяц пытается оправиться от неё. Это даётся очень сложно и истощает морально.

«Вы будете спать, а мы вам поможем»

Сергей Ким, анестезиолог-реаниматолог Карагандинской областной многопрофильной больницы имени Макажанова

Сергей Ким / Фото Informburo.kz

Подключать тяжелобольных пациентов к аппарату ИВЛ нужно лишь в самых крайних случаях, когда другие, не инвазивные методы лечения не работают. Врачам приходится решать ряд проблем, главная из которых – синхронизация дыхания человека и машины. Больному вводят специальные препараты – миорелаксанты. Они позволяют снизить частоту и интенсивность дыхания так, чтобы за человека дышал аппарат. Это чревато тем, что у пациента ослабевают дыхательные мышцы, его дыхание даже после отключения аппарата может оставаться неэффективным, то есть развивается так называемая зависимость от аппарата.

Пока человек подключён к аппарату, он без сознания, его погружают в медикаментозный сон. Ну это же шок для любого нормального человека – осознавать, что ты не дышишь, дышит аппарат. Это психологически очень тяжело, поэтому рекомендовано не держать пациентов в сознании в этот период.

Когда нам приходится подключать человека к аппарату, мы стараемся как можно мягче об этом сообщить. Как правило, больной к этому моменту уже и сам понимает, что иначе никак. Чаще всего люди говорят: «Мне страшно, я задыхаюсь. Я не могу дышать, воздуха мало! Помогите!». Тогда говорим: «Конечно, но вы уснёте и будете спать, а мы в это время вам поможем».

В такие моменты важен контакт врачей с родными пациента. У нас есть специальный врач, который за это отвечает. Если близким мало той информации, которую сообщает наш коллега, назначается время для телефонного разговора с лечащим врачом. Мы всегда стараемся подобрать простые, понятные фразы, чтобы ничего из сказанного нами не могло быть понято двояко.

Реаниматолог из «Пироговки»: почему пациенты в реанимации находятся без одежды

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *