VATNIKSTAN продол­жает знако­мить чита­те­лей с инте­рес­ными наход­ками из архи­вов и библио­тек. На этот раз пред­став­ляем авто­био­гра­фи­че­ские рассказы совет­ского офицера о войне в Афга­ни­стане, кото­рые обна­ру­жил Андрей Диченко в журнале «Ураль­ский следо­пыт» (№ 11 за 1990 год). Авто­ром этих расска­зов был Влади­мир Киеня, сотруд­ник Ураль­ской воен­ной контр­раз­ведки, отпра­вив­шейся в Афга­ни­стан в 1984 году добро­воль­цем.

Коман­ди­ровка офицера продли­лась два года. Всю службу в Афга­ни­стане Влади­мир Киеня вёл днев­ник. Контр­раз­вед­чик увле­ка­тельно и с внима­нием к дета­лям повест­во­вал о своей работе, столк­но­ве­нии с гипно­зом, приме­рах неустав­ных отно­ше­ний между совет­скими воен­но­слу­жа­щими и боевых действиях. В 2018 году, после кампа­нии по сбору денег, воспо­ми­на­ния Влади­мира Киени, вышед­шего на пенсию звании подпол­ков­ника ФСБ, были изданы под загла­вием «Афган­ские пере­валы» и уже успели превра­титься в библио­гра­фи­че­скую редкость. Мы же обра­тимся к ориги­наль­ной публи­ка­ции из журнала «Ураль­ский следо­пыт».

Смот­рите также наш мате­риал «Война в Афгане. Фото­гра­фии Вяче­слава Кисе­лёва».

Дуэль

Огром­ный двух­мил­ли­он­ный Кабул, скры­тый зеле­нью, терялся вдали в чаше гор, как всегда насто­ро­женно-угрю­мых. Чистей­ший горный воздух прибли­жал их высо­кие корич­не­вые вершины без какой-либо расти­тель­но­сти. Невда­леке на холме гордо красо­вался пяти­этаж­ный дом с колон­нами — бывший шахский дворец, а сейчас штаб 40-й армии совет­ских войск. По вече­рам, почти ежедневно, как только стем­неет, светя­щи­еся окна штаба видны далеко вокруг. Тогда и начи­на­ется очеред­ная серия беско­неч­ного «кино»…

Сначала от ближ­него кишлака в направ­ле­нии штаба по чёрному, как тушь, небу обман­чиво медленно начи­нает двигаться мали­но­вый след «трас­сера», затем доле­тает звук выстрела душманcкого «бура» (Винтовка «Бур-303», попу­ляр­ная среди моджа­хе­дов. — Ред.): «Да-дах!». Неза­мед­ли­тельно в ответ летит длин­ная пунк­тир­ная линия авто­мат­ной очереди совет­ского «Калаш­ни­кова». Корот­кая выжи­да­тель­ная тишина. Снова из кишлака нахально медленно в том же направ­ле­нии летит одино­кий «трас­сер» И разда­ется вслед: «Да-дах!». От подно­жия штаба по неви­ди­мому против­нику нервно клоко­чут уже деся­ток авто­ма­тов. Видно, как в кишлаке, рико­ше­ти­руя, пули разле­та­ются в разные стороны, словно искры от точиль­ного камня. Теперь-то уж душман не посмеет напа­дать. Но ровно через минуту слышится знако­мое «Да-дах!», и «трас­сер» насмеш­ливо плывет по небу к дому с колон­нами.

Терпе­ние «шурави» (так назы­вали совет­ских граж­дан в Афга­ни­стане) лопа­ется, десятки авто­ма­тов извер­гают в наглеца тысячи пуль, в бой вклю­ча­ются броне­транс­пор­теры, гулко, как отбой­ные молотки, начи­нают стучать их круп­но­ка­ли­бер­ные пуле­меты. Неко­то­рое время в ответ ни выстрела, ни звука. Насту­пает насто­ро­жен­ная тишина. Против­ники пыта­ются разгля­деть друг друга в кромеш­ной темноте. И снова к ярким окнам штаба вызы­ва­юще ползет мали­но­вый «трас­сер», слегка опере­жая неиз­мен­ное «Да-дах!». Тут дружно вклю­ча­ются в дуэль распо­ло­жен­ные рядом бата­рея и даже танк. Их частые оглу­ши­тель­ные выстрелы пере­кры­вают уже сплош­ное и ярост­ное него­до­ва­ние авто­ма­тов и пуле­мё­тов. Весь огонь обру­ши­ва­ется на место, откуда разда­лись одиноч­ные выстрелы «бура».

Осмотр кара­вана. Картина Анато­лия Хому­тин­ни­кова

Сотни неви­ди­мых зрите­лей заин­те­ре­со­ванно наблю­дают красоч­ный спек­такль. Их симпа­тии явно на стороне неуло­ви­мого владельца «бура». Везде в мире «болеют» за смелых. Посте­пенно грохот утихает, выстрелы всё реже и реже…

Прохо­дит в тишине несколько десят­ков секунд, и вновь разда­ется неуступ­чи­вое «Да-дах!». И снова — шквал огня, но пушки и танк уже не ввязы­ва­ются, считая своё участие в подоб­ном «бое» ниже своего досто­ин­ства. В следу­ю­щий раз и пуле­мёты выхо­дят из игры, только авто­маты по-преж­нему бесну­ются на мето­ди­че­ское «Да-дах!».

Но и они посте­пенно умол­кают, гаснут осве­ти­тель­ные ракеты, и прожек­тор закры­вает свой лазер­ный глаз. Победно звучит послед­ний выстрел «бура», но ему отве­чает лишь задум­чи­вая тишина…

Восток — дело тонкое…

В бою наши десант­ники захва­тили в плен шесть душма­нов с оружием в руках. Попутно сдали их на гаупт­вахту в совет­ский воен­ный горо­док и помча­лись на БМП дого­нять своих, но не догнали. При пере­праве через стре­ми­тель­ный желтый поток горной речки тяже­лая машина ухнула в бомбо­вую воронку. Никто из экипажа и десанта не всплыл, да и не смог бы, так как на всех были броне­жи­леты, тяже­лые, как гири, ботинки, мага­зины с патро­нами и гранаты. Погибли заме­ча­тель­ные ребята, все награж­ден­ные боевыми орде­нами. Посмот­рев, как водо­лаз безуспешно пыта­ется заце­пить трос за утонув­шую машину, чтобы выта­щить ее танками, я сел в верто­лет, и через несколько минут он призем­лился на площадке в центре части. Удру­чен­ный увиден­ным, зашел в кара­уль­ное поме­ще­ние, разло­жил на столе необ­хо­ди­мые доку­менты и приго­то­вился к опросу задер­жан­ных. Ровно через 24 часа их необ­хо­димо пере­дать по акту мест­ным властям для даль­ней­шего разби­ра­тель­ства. Это требо­ва­ние действу­ю­щего согла­ше­ния между афган­ской и совет­ской сторо­нами. Очевидцы боя погибли, уста­но­вить истину будет значи­тельно труд­нее. Послал солдата за пере­вод­чи­ком и огля­делся. Мухи обле­пили элек­три­че­ские плафоны, сплош­ным ковром закры­вали пото­лок простор­ной комнаты. «Такого и в дурном сне не увидишь»,— пришла мысль, и в это время прибыл пере­вод­чик.

Картина Рената Шафи­кова

Ввели первого задер­жан­ного. Это был маль­чишка, с пушком на щеках и тонким детским голо­сом. Сразу выпил поло­вину пред­ло­жен­ной ему трёх­лит­ро­вой банки чая. Насра­тулло, сын Мохам­меда, возраст 13 лет. Отец воевал в 8-й пехот­ной диви­зии афган­ской армии и год назад погиб. Дома — мать и пять братьев и сестёр младше его. Главой семьи стал дедушка. В отряде «непри­ми­ри­мых» Насра­тулло нахо­дился около трёх меся­цев, после того, как их коман­дир избил дедушку, а его взял к себе силой. С напар­ни­ком пере­но­сил по горам боепри­пасы. «Будь он проклят!» — сказал Насра­тулло о коман­дире душма­нов Рахма­тулло и стал подробно расска­зы­вать, выти­рая плачу­щие глаза рукой, как тот пытал и убивал мест­ных дехкан (обозна­че­ние сред­не­ази­ат­ских крестьян). С этим «душма­ном» всё ясно… Доста­вили Рахма­тулло. Брюнет с — яркими голу­быми глазами, что среди афган­цев боль­шая редкость. Присталь­ный, умный взгляд. Опустился не на стул, стоя­щий чуть в отда­ле­нии, а на пол возле моего стола, привычно скре­стив ноги. Какая у него обая­тель­ная, бело­зу­бая улыбка!

Бывший студент Нангар­хар­ского универ­си­тета. За ним пришли ночью и насильно увели в банду. Долго били, полгода держали в зиндане. Нена­ви­дит эту опусто­ша­ю­щую душу, длитель­ную войну, хотел бы продол­жать учёбу, мечтает о посе­ще­нии Совет­ского Союза. Уважает силь­ных и муже­ствен­ных «шурави». На его руках нет крови. Холост. Роди­тели в провин­ции Баглан зани­ма­ются сель­ским хозяй­ством…

Какая-то необыч­ная пелена дове­рия и сочув­ствия охва­ты­вает меня. Всё окру­жа­ю­щее стано­вится размы­тым. В центре внима­ния его необык­но­вен­ные, лучи­стые, добро­же­ла­тель­ные глаза. Я безого­во­рочно верю всему, что он гово­рит. Вера в его поря­доч­ность, состра­да­ние захлё­сты­вает, на улыбку я отве­чаю такой же искрен­ней улыб­кой едино­мыш­лен­ника. Глубоко в душе нарас­тает протест против сказан­ного ранее маль­чиш­кой об этом чистом чело­веке. Внезапно резкий окрик пере­вод­чика возвра­щает меня к действи­тель­но­сти. «Не улыбайся! Не улыбайся!!» — громко и зло кричит тот и делает шаг вперед, заго­ра­жи­вая меня от Рахма­тулло. Затем пово­ра­чи­ва­ется и гово­рит: «Това­рищ майор! Он же приме­няет гипноз!».

Картина Рината Шафи­кова

Меня как будто ударяет током. Бросаю взгляд на задер­жан­ного. В его глазах откро­вен­ная нена­висть и страх, руки сжаты в кулаки. Полно­стью овла­де­ваю собой. Убираю авто­мат со стола, до кото­рого — на мгно­вен­ный бросок. Удив­лённо отме­чаю, что забыл закрыть метал­ли­че­ские задвижки окна, рядом густые камы­ше­вые заросли. Коман­дую: «Увести задер­жан­ного». Презри­тельно улыб­нув­шись, он стре­ми­тельно подни­ма­ется на ноги и бесшумно, поход­кой моло­дого барса уходит в сопро­вож­де­нии воору­жен­ного солдата.

Прино­сят ориен­ти­ровку. «…Рахма­тулло, сын Гуляма, круп­ного земле­вла­дельца, 22 года, добро­вольно всту­пил в ИПА (Ислам­ская партия Афга­ни­стана), участ­вует в боевых действиях против прави­тель­ствен­ных войск в тече­ние шести лет. Дважды прошёл спец­под­го­товку в Паки­стане. Лично из грана­то­мета уничто­жил совет­ский и два афган­ских танка. Сжёг три школы, расстре­ли­вал учите­лей. Прояв­ляет особую жесто­кость к мест­ному насе­ле­нию, лояльно отно­ся­ще­муся к консти­ту­ци­он­ной власти, и особенно к плен­ным…». Далее идут списки уничто­жен­ных его наем­ными банди­тами. Вносят китай­ский десант­ный авто­мат, поле­вую сумку с доку­мен­тами и япон­ские часы «Seiko», принад­ле­жа­щие Рахма­тулло. С этого и надо было начи­нать, но после гибели това­ри­щей я проявил поспеш­ность. Через два часа Рахма­тулло даёт подроб­ные пока­за­ния по спис­кам имен­ного состава его группы, ее крова­вом пути, дисло­ка­ции, струк­туре и личном составе спец­под­раз­де­ле­ния в Паки­стане. Разго­вор продол­жа­ется…

Не пойте хором по ночам…

Наше одно­этаж­ное, похо­жее на спичеч­ный коро­бок на боку обще­жи­тие назы­вали «модуль». Если громко чихнуть, то желают здоро­вья сразу несколько голо­сов из разных комнат. Два моих соседа-прапор­щика, вернув­шись с прод­склада, где они днем несли службу, долго плес­ка­лись под душем, нето­роп­ливо брились и, надев десант­ные тель­няшки и пятни­стые маск­ха­латы, выгля­дели быва­лыми вояками. Иногда к ним прихо­дили «чеко­вы­жи­малки» — женщины, кото­рые любят за чеки «Внешпо­сы­л­торга».

Звуко­вой сцена­рий таких вече­ров был всегда неиз­ме­нен: буль­ка­нье, разго­вор шепо­том, повиз­ги­ва­ние. Снова буль­ка­нье, гром­кий разго­вор, русские и укра­ин­ские народ­ные песни и, нако­нец, бога­тыр­ский храп. Многие жильцы, как и я, возвра­ща­лись в «модуль» далеко за полночь и, поло­жив по подушке на каждое ухо, засы­пали, как убитые. Да и что стоит этот храп на фоне посто­ян­ной пере­стрелки до глубо­кой ночи. Прие­хав на несколько дней в Союз, я не мог заснуть без привыч­ного грохота стрельбы.

Через комнату недавно посе­лили моло­дого лейте­нанта, кото­рый, хотя и изма­ты­вался днем на службе, ещё не привык засы­пать под кабуль­ский «оркестр». Вече­ром не стре­ляли. Но буль­ка­нье, визги и гром­кие разго­воры за тонкой стен­кой явно действо­вали офицеру на нервы. Когда соседи в четыре голоса затя­нули «Катюшу», он, вежливо посту­чав, приот­крыл дверь и попро­сил: «Ребята, можно потише?». Картинно разва­лив­шись на стуле, краса­вец-прапор­щик, прене­бре­гая нормами устава, произ­нес: «Пошел бы ты..!». Осталь­ные дружно заржали.

Кишлак в окрест­но­стях Кабула. Картина Анато­лия Хому­тин­ни­кова

Скромно притво­рив дверь, офицер ушел. Затем снова появился, нето­роп­ливо, на виду у всех разо­гнул усики чеки взры­ва­теля гранаты Ф-I, бережно катнул её по полу к ногам прапор­щика и закрыл за собой дверь…

Мощно оттолк­нув­шись обеими ногами от пола, прапор спиной вперед стре­ми­тельно выле­тел в окно «модуля», вынося на плечах окон­ную раму. Его това­рищ совер­шил бросок, достой­ный Льва Яшина, и тоже исчез. За ними «рыбкой» мельк­нула полу­об­на­жен­ная «чеко­вы­жи­малка», сверк­нув осле­пи­тельно белым. И только ее «боевая подруга» застыла на кровати, напря­женно глядя на гранату и подтя­нув сжатые колени к носу.

Помед­лив, граната негромко хлоп­нула, и из неё потя­нулся неболь­шой дымок. Спустя секунды в окон­ном проеме одно­вре­менно появи­лись растре­пан­ные головы всех трёх «певцов». Дверь в комнату снова легонько откры­лась, и появив­шийся лейте­нант равно­душно-вежливо произ­нес: «Сейчас была учеб­ная, в следу­ю­щий раз будет боевая». Помол­чав, уточ­нил: «Ясно, орлы?!». «Ясно!!!» — дружно отве­тили «герои» и их боевые подруги. С тех пор в сосед­ней комнате всегда тишина…

Ранили сына

Рано утром мои соседи по «модулю» улетали в Союз насо­всем. Зара­нее уложили вещи в старые пара­шют­ные сумки, офор­мили доку­менты и позвали меня на прощаль­ный ужин. Я пришёл, как обычно, после полу­ночи, закон­чив труд­ный рабо­чий день. Олег улетал в Сева­сто­поль, Миша в родную Бело­рус­сию. Боевое брат­ство сбли­жает. Всё и обо всём было много­кратно обсуж­дено. И буду­щие места службы, и привычки жён и детей, харак­теры началь­ни­ков, досто­ин­ства женщин: мест­ных и на Родине… Выпили и заку­сили опро­ти­вев­шей «крас­ной рыбой» сайрой в томат­ном соусе. Лениво постре­ли­вали невда­леке часо­вые, отве­чая на одиноч­ные выстрелы из ближай­шего кишлака. Помол­чали. Тоск­ливо-протяжно завыла сигналь­ная мина. Видимо, мест­ный зверек-шакал неосто­рожно заце­пил неза­мет­ную в темноте прово­лочку. Взле­тело пять разно­цвет­ных ракет, обозна­чая место его пребы­ва­ния, негромко хлоп­нул звук разрыва подпрыг­нув­шей мины. Как на помин­ках, в насту­пив­шей тишине дружно и жалостно заго­ло­сили тонкими голо­сами его собра­тья.

Письмо матери. Картина Васи­лия Возняка

«Третий тост»,— сказал Миша, и по тради­ции выпили молча, стоя и до дна за погиб­ших това­ри­щей. «Прово­жать не смогу»,— сказал я и, обняв ребят на проща­нье, вышел из «модуля». Раздался резкий, прон­за­ю­щий, как копье, свист, сверк­нула яркая вспышка, и страш­ный удар потряс «модуль». С ободран­ной щекой, весь в пыли, я вбежал в кори­дор. При свете фона­ри­ков выта­щили Олега и Мишу, на сани­тар­ной машине отпра­вили обоих в санчасть. Ракета удари­лась в пото­лоч­ную балку комнаты и взорва­лась над их голо­вами. Взрыв разме­тал крышу, но вниз попали только мелкие осколки, кото­рые изре­ше­тили мебель и стены. Несколь­кими ранило Олега и Мишу, но не тяжело.

Войдя в свою комнату, я одея­лом зана­ве­сил разби­тое окно, заме­нил проби­тые оскол­ками наво­лочку и простыни. Крест-накрест жирно пере­черк­нул 342-й еще не проснув­шийся день пребы­ва­ния в Афга­ни­стане на разграф­лен­ном на два года само­дель­ном кален­даре. Вгля­дев­шись в прикреп­лен­ную на стене фото­кар­точку жены и сыно­вей, обна­ру­жил, что она пробита оскол­ком. Тревога и невы­ска­зан­ный вопрос были в глазах жены. Как оленё­нок, млад­ший сын смот­рел на мир спокойно и Довер­чиво. Удар пришелся по левой руке стар­шего — юноши, кото­рого только что призвали в армию. Бережно погла­дил его ране­ную руку. «Больно, сынок?» — хотел спро­сить, но в горле пере­сохло. Зако­лоло сердце, горечь сжала его тугим комком. «Ранили сына», — неот­вязно терзала мысль, долго не давав­шая забыться тревож­ным и чутким сном…

Автор Влади­мир Киеня. Ураль­ский следо­пыт, № 11, 1990

Иллю­стра­ция с обложки: картина Анато­лия Хому­тин­ни­кова «Взвод»

«Чмошники»
После боевых заехали в Баграм, переночевали, оттуда уже вернулись в Кабул. В Баграме я встретил своего знакомого по учебке. Смотрю – возле «балдыря» (в Афгане так называли полковое кафе, в Гайжунае его обычно называли «булдырь») сидит какой-то пацан, похожий на бомжа, и ест буханку хлеба с торца. Мякиш вытаскивает, ломает и потихонечку съедает. Я зашёл в кафе, взял что-то. Вышел, мимо прохожу – вроде знакомое лицо. Подошёл – он вскочил: «Привет, Витёк!». Я: «Это ты?.. А что ты здесь, как «чмошник», сидишь?». – «Да так, захотелось кушать». – «А почему здесь ешь? Садись хоть на ступеньку, а то спрятался в углу». Он: «Всё нормально!». Это был тот самый парень из Минска, у которого мама была директором кондитерской фабрики.
И только потом ребята из нашей учебки, которые попали в 345-й полк в Баграм, рассказали, что он действительно «чмошник» (на армейском жаргоне – неопрятный, не следящий за собой, не умеющий постоять за себя человек. Сокращение от «человек морально отсталый». – Ред.). Не думал, что в Афган попадёт, но попал. И его там так зачморили! Мне его даже жалко стало. Хотя в учебке я его не любил: ведь именного его мне на кроссах и марш-бросках приходилось всё время таскать буквально на себе, замучил он меня совсем.
И история с этим парнем закончилась плачевно. Мне об этом потом рассказал заместитель командира их полка, мой земляк. В 345-м полку был «залёт»: с БМП-2 украли пулемёт ПКТ (пулемёт Калашникова танковый. – Ред.). Похоже, что его продали душманам. Но кому он нужен? Это же не обычный пулемёт с прикладом. Конечно, из ПКТ можно и вручную стрелять. Но это же танковый пулемёт, штатно стреляет через электрический спуск.
Искали, выясняли внутри полка, чтобы дело дальше не пошло, – по шее же дадут! Но так и не нашли. Тогда на броне выехали к кишлаку и по громкой связи объявили: «Пропал пулемёт. Кто вернёт, тому будет большое вознаграждение». Пришёл мальчик и говорит: «Меня послали сказать, что пулемёт есть. Мы его купили». – «Сколько денег хотите?». – «Столько-то». – «Когда принесёшь?». – «Завтра. Деньги вперёд». – «Нет, сейчас – только половину. Остальное завтра. Если уйдёшь с деньгами и не вернёшь пулемёт – сровняем кишлак с землёй».
На следующий день мальчик вернул пулемёт. Наши: «Ещё денег дадим, только покажи, кто продал». Через два часа выстроили всех, кто был в парке. Паренёк-афганец показал – вот этот, белобрысый. Оказалось, что пулемёт продал сын директора кондитерской фабрики. Получил он за это пять лет.
На тот момент оставалось служить ему всего около месяца… Денег у него не было, у него всё отбирали. А ему хотелось домой тоже дембелем нормальным вернуться. Ведь «чмошников» и на дембель отправляли как «чмошников»: давали грязный берет, такую же тельняшку. В «чмошники» попадали по разным причинам. У нас во взводе, например, был парень-самострел. Попали наши в окружение. Отстреливались. Появились раненые. И тут к ним пришёл вертолёт, но только за ранеными. Раненых загрузили. И тут парень отбежал в сторону, завернул ногу чем-то и прострелил. А это дембель увидел!
Самострел был с нашего призыва, но с ним мы даже не общались. Ведь десантники есть десантники, никто не любит несправедливость. Если я пашу и делаю всё правильно, а другой отлынивает, ничего не хочет делать, то потихоньку тот и становится «чмошником». Обычно таких отправляли в какую-нибудь пекарню или уголь таскать. Они в роте даже не появлялись. В роте у нас был один такой из Ярославля, другой – из Москвы. Первый был хлеборезом, хлеб резал на весь полк, а другой котельную топил. Они даже не приходили ночевать в роту – боялись, что дембеля побьют. Оба так и жили: один – в кочегарке, другой – в хлеборезке.
С тем, который топил котельную, произошла трагедия. Пошёл он как-то к хлеборезу, тот ему хлеба дал. А это увидел прапорщик, который был старшим по столовой. Прапорщик был очень занудный, хлеб почти никому не давал. Забрал прапор у кочегара хлеб, положил на стол и как дал парню в «дыню»! Тот убежал к себе в кочегарку. Через какое-то время ему стало плохо, он пошёл к врачу. Врач принимал другого солдата, говорит – посиди. Парню стало совсем плохо… Вдруг зрение потерял. Врач завёл его к себе и стал расспрашивать: «Так что случилось, расскажи?». Тот успел рассказать, что его прапорщик в столовой ударил… И – умер… У него оказалось кровоизлияние в мозг.
Прапорщика сразу заклевали: «Ты сам-то кто такой? На боевые не ходишь». Его хоть не посадили, но куда-то перевели. Это был «залёт» конкретный. Как скрыть такой случай? И присвоили погибшему парню орден Красной Звезды посмертно. Конечно, самого парня было жалко. Мама его, директор школы, потом писала нам письма: «Ребята, напишите, какой подвиг мой сын совершил! В честь него школу хотят назвать». Мы про себя по-солдатски думаем: ничего себе! Такой «чмошник», а в честь него школу называют! Вот ведь как получилось: многих из нас сто раз могли на боевых убить, а мы выжили. А он избегал трудностей, а так всё трагически для него закончилось.
Ещё был один «чмошник». Звали его Андрей. Он писал стихи. Однажды после Афгана мы с друзьями на день ВДВ встречались на ВДНХ. Стою, своих жду. Вижу – стоит какой-то парень, вокруг сгрудились десантники, которые в Афгане не служили. И он так помпезно рассказывает: мы там то-то, то-то, то-то!.. Я слушал, слушал – ну вот не нравится мне, как он рассказывает. И тут я его узнал! «Андрей! Это ты?!.». Он меня увидел – и пулей убежал. Спрашивают меня: «Кто он такой?». – «Неважно».
Он был морально слабый, на боевых не выдержал. Поэтому его оставляли в роте, никуда не брали. И плюс ко всему он за собой не следил: каждый день надо подшиваться – он не подшивается. И вообще не мылся, грязный ходил.
Мы-то сами постоянно себя в порядке содержали, одежду стирали. На улице под умывальником полковым (это трубы метров по двадцать пять длиной с дырками) ложбинка бетонная, по которой вода стекает. Кладёшь туда одежду, замылил и щёткой – ширк-ширк, ширк-ширк. Перевернул – то же самое. Потом щётку помыл и ею сгоняешь мыло с одежды. Постирал, позвал кого-то, вдвоём выкрутили, прогладил руками – и на себя надел. Летом на солнце всё высыхает минут через десять.
А Андрей этот одежду не стирал вообще. Заставляли – бесполезно. Но стихи писал неплохие. Приходят с боевых, дембель ему: «У моей девушки скоро день рождения. Давай что-нибудь такое придумай афганское: война, самолёты-вертолёты, горы, любовь-морковь, жди меня, я скоро вернусь…». Андрей: «Я так не могу!». – «Почему не можешь?». – «Мне нужно особое состояние…». – «А, воображение! Сейчас дам тебе воображение!». И берёт сапог. Андрей: «Всё-всё-всё… Сейчас будет!». И тут же сочиняет необходимые стихи.
Лентяй он был жуткий, засыпал везде. Уже будучи дембелем, я был в наряде по роте, он со мной. Ясное дело, что дневальным по роте дембель не стоит, молодые для этого есть. Прихожу – его нет на тумбочке. А эта тумбочка – в батальоне первая. Приходит командир батальона: «Где дневальный?!.». Я заспанный выбегаю: «Я!». – «Кто дежурный?». – «Я». – «А кто тогда дневальный?». – «В туалет сбежал». – «Почему никого не поставили?». – «Потому что я идиот, наверное…». Надо же было что-то сказать. – «Сам вставай!». Тут у меня всё закипело: между теми, кто ходит на боевые в горы, и теми, кто не ходит, – огромная разница. Вроде всё это – ВДВ, но это отличается, как пехота и лётчики. Одни в горах постоянно рискуют, а на броне риска намного меньше. И я на тумбочке должен стоять!..
Я нашёл его: «Ты что, спишь?!.». Он: «Нет, я отдыхаю…». Причём ноль эмоций, спит себе… (Наверное, я точно так же спал, когда заснул на бегу на посту после Кандагара.) Врезал ему каким-то сапогом: «А ну быстро на тумбочку!..». И буквально запинал его в коридор.
продолжение следует…
Глава 1. В зоне особого внимания
Глава 2. Летим в Афганистан
Глава 3. Кандагар
Глава 4. Плен
Глава 5. Караул
Глава 6. Особый отдел
Глава 7.
Чарикар, Пагман, Лагар

Эта история произошла во время войны в Афганистане.
В обязанности одного из водителей входило ездить на продовольственный склад за продуктами. Этот склад находился на значительном расстоянии от воинской части. В одну из поездок, парню понадобилось остановить машину, чтобы выйти по естественной нужде. Внимательно оглядевшись вокруг, он заметил норку, которая его заинтересовала. Ещё в школьные годы парнишка был юннатом. В норке он разглядел хвост змеи.

Он в консервную банку налил немного молока и оставил перед норкой. Каждый раз, когда приходилось ездить на склад, парень останавливался и оставлял перед змеиной норкой «угощение». Шло время. Однажды он заметил и скорлупу от яиц около входа в нору. Было ясно, что змея теперь с детенышами. В очередной день, во время привычной остановки, солдат не смог быстро вернуться в машину. Взрослая кобра и подрастающие молодые змеи обступили его и не давали сдвинуться с места на протяжении 4 часов. Парень хочет пройти, а змеи становятся в стойку и не пускают.

После изнурительного многочасового противостояния, все-таки удалось уйти к машине. Позже оказалось, что во время отсутствия солдата, шел неравный бой, были большие потери. На допросе у выше стоящего начальства парень рассказал, как ему удалось уцелеть. И даже пришлось показать место со змеями. При таком странном стечении обстоятельств молодой солдат остался в живых.

Или в койку, или на войну

В отпуск после 17 месяцев пребывания в Афганистане, и домой по окончании срока контракта Татьяна Гончарова улетала на «черном тюльпане» — самолете Ан-12, совершавшем рейсы в Союз с «рваными в клочья, в отпуск бессрочный» солдатами 40-й армии. Других бортов попросту не было. А начиналось все мирно.

«После того как получила специальность секретаря-машинистки, я устроилась на работу в наше артиллерийское училище, — рассказывает Татьяна. — Сама же все время мечтала о загранице. Пришла в военкомат и поинтересовалась, можно ли получить направление в загранкомандировку. Но мне, простой девчонке, популярно объяснили, что это очень сложно: и стаж нужен, и вакансий не предвидится, так что о поездке, скажем, в Германию лучше и не мечтать».

Дело решил случай. Таня узнала, что одна из ее знакомых уезжает в Афган, ну и тоже решила попробовать. «В какой Афганистан, дурочка? — остановил сумбурную речь Гончаровой майор-военком. — Ты что, не знаешь — там же война! И потом, коллектив чисто мужской, ты мозгами-то раскинь!».Но переубедить девушку не удалось. 14 декабря ей пришел вызов.

Ни маме, ни старенькой бабушке Таня про Афганистан даже не заикалась: знала — не отпустят. Поэтому лишь на прощальном ужине сообщила, что едет в ДРА. За вагоном поезда «Сура», на котором уезжала пензячка, ее мама бежала сколько было сил…

«В Ташкенте на пересыльном пункте мы, новенькие, кто должен был попасть в Афган, провели несколько томительных дней. Новый год тоже встретили, можно сказать, в казарме, — вспоминает наша собеседница. — Только 5 января на Ил-76 улетели в Кабул. Прямо в порту нас встретил прапорщик и отвел в модуль. Условия спартанские: двухъярусные койки, удобства на улице. Объявили, что через пару дней всех распределят по частям».

Татьяна попала в 50-й отдельный смешанный авиационный полк. Сначала в штабе ей сообщили, что работать она будет в секретной части: печатать документы. А затем до глубокой ночи ее пытались подселить хотя бы к кому-нибудь. Мест не было. Слава Богу, что семейная пара врачей сжалилась над девушкой и взяла на временное проживание.

Утром, собравшись на завтрак она услышала траурную музыку. Домой в цинковых гробах отправляли погибших пару дней назад пилотов. А в столовой она то и дело ловила на себе откровенные взгляды мужиков и реплики: «Ого, новая чекистка приехала!» (зарплату в Афганистане платили специальными чеками, и в частях гуляла молва, будто женщины приезжают сюда лишь за тем, чтобы скопить как можно больше денег, отдаваясь офицерам за чеки).

Конечно, в первое время к пензячке приставали с нескромными предложениями все, начиная от непосредственного начальника и заканчивая солдатиками. Но скоро в полку поняли, что этот номер не прокатит.

«Выпей, работать надо»

«Зарекомендовала себя дисциплинированной, трудолюбивой, исполнительной… — читаем в служебной характеристике Татьяны Гончаровой. — К выполнению служебного и интернационального долга относится добросовестно. Два раза в составе оперативной группы вылетала в районы боевых действий. Особо отличилась с 12 по 15 ноября 1987 года в период проведения операции в районе Кандагара».

Но это бумага, а на самом деле все выглядело иначе. Вызывают среди ночи в секретную часть, сообщают о погибших вертолетчиках. Здесь уже есть запись их последних переговоров с землей. Крики, мат, прощальные слова. Даже слышать такое тягостно, а ведь нужно срочно заполнять на павших в бою документы. И так каждую неделю.

А когда «духи» сбили транспортный Ан-12 с гражданскими, солдатами и офицерами, прибывшими на замену, у пензячки случился нервный срыв. Представьте: на месте падения самолета собрали в пакет 20 килограммов горелого мяса — все, что осталось от людей. А уцелевшие окровавленные и обугленные загранпаспорта, военные билеты выложили перед секретчицей. Ей стало плохо, но служба есть служба. «Вот тебе спирт, — протянул стакан подполковник. — Выпей, работать надо!». Захворала после этого она так, что за пару недель растаяла, словно свечка: от ее почти 70 кг осталось 50! В общем, в отпуск Татьяна поехала не скоро.

А еще к тому времени уже начался объявленный Горбачевым вывод войск из Афганистана. Так что свободных бортов не предвиделось. Над девушкой сжалились пилоты: «На «тюльпане» полетишь?». «На взлетке стоял серый невзрачный Ан-12. Захожу, а внутри гробы, — женщина вытирает платком повлажневшие глаза. — И запах тошнотворный. Разве ж такое забудешь?»

В Пензе родные не сразу узнали свою кровиночку. А когда дома Таня залпом выпила стопку водки и закурила сигарету, мама и бабушка схватились за головы.

Отпуск она не отгуляла. Все здесь было не по нраву, особенно официальная ложь про Афганистан. На две недели раньше положенного срока Татьяна уже была на ташкентской пересылке. С собой везла самовар, утюг, тюбик зубной пасты и каталку колбасы. Электробытовые приборы до винтика раскрутили таможенники, а пасту перемяли так, что тюбик больше напоминал мыльный пузырь.
«Да в чем дело?» — поинтересовалась пензячка. В ответ ее пригласили пройти в помещение, где стояло гинекологическое кресло. «Раздевайтесь!» — приказала дама в кителе. Лишь после унизительной процедуры осмотра Гончаровой сообщили, что ошиблись. Настроение было хуже некуда. Хорошо встретила летчиков из родного полка.

И последнее. Чтобы хоть как-то скрасить бойцам и офицерам их военные будни, наша землячка предложила организовать собственный театр миниатюр.

«В библиотеке нашли журналы с пьесами и стихами, а декорации готовили сами, — рассказывает Татьяна Гончарова. — На премьеру в клубе собрался полный зал. Прошло на ура! Потом выступали и в штабе армии, и в 103-й воздушно-десантной дивизии. Вскоре о нашем коллективе знали уже многие и приглашали наперебой».

Р.S. Сегодня Татьяна Гончарова, как и несколько других пензенских женщин, служивших в ДРА, состоит в региональной организации Союза ветеранов Афганистана. Рассказывает правду о войне школьникам и студентам.

Афганские истории

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *